Монти открылся маме в начале 2010-х, когда ему было 18 лет. Мама не поддержала сына: её волновали только мнение окружающих и будущие внуки. Но с этого разговора началась сепарация, и сейчас Монти ни о чём не жалеет.
Кому вы открылись?
Мама. Мне казалось, что мы достаточно близки.
Были ли у вас опасения?
Были опасения, потому что от мамы то и дело были гомофобные высказывания, и периодически думал: а каково ей было бы узнать обо мне? Плюс мама не самый эмоционально интеллектуальный человек, так скажем. Но я тогда об этом не знал, жил в провинции и даже не задумывался о таких вещах.
Как вы готовились?
Наверно, какие-то предпосылки в моём поведении были, но я сейчас не помню.
Как всё прошло?
Удивился, насколько легко оказалось об этом рассказать. Испытал чувство стыда и немного эйфории от давно задуманного выполненного дела. Мама не поддержала меня, она провалилась в свою нарциссическую травму и стала меня переубеждать: «Ну ты же будешь жить с девушкой? У меня же будут внуки?» Тогда мне стало понятно, что для мамы я никогда не буду отдельным человеком, а всегда останусь её расширением. Мама не обратила внимание на то, как мне тяжело с этим жить, с какой дискриминацией я сталкиваюсь. Её интересовало лишь, что о ней подумают люди и её мифические будущие внуки. Мама не услышала, что для меня вопрос о потомстве особенно болезненный и я сам не знаю, как оно сложится. Абсолютно не жалею, что рассказал: тогда начался процесс такой необходимой мне сепарации.
Сделали бы вы сейчас что-то иначе?
Я бы сделал это раньше.
