Наша героиня — трансгендерная женщина из России. Она проектирует автомобили и приходит в совершенный восторг, когда на совещании одни коллеги могут звать ее Юлей, а другие — Ильей (имена изменены), «при этом все понимают, о ком идет речь». Она обожает подбирать красивые образы с каблуками и обычно говорит о себе в мужском роде. Ее ребенка выгнали из школы из-за её трансгендерности, но у пограничников вопросы возникали только к фотографии в старом паспорте.
— Расскажи, когда и как ты осознала свою женскую сущность?
— Осознание было совсем-совсем в раннем детстве, где-то лет в 6. Тогда ещё никакого взаимодействия с окружающими по этому поводу не было. Его и не могло быть, потому что тогда максимум, что знали — о существовании каких-то страшных «голубых», это было самое страшное ругательное слово. Ну, а так… Ощущение было, что я девочка и девочка.
А дальше разговор банальный, простой. Я кто? Девочка. Девочка должна делать что? Носить платье, бантики. Но очень быстро это закончилось, потому что началось домашнее насилие.
Меня держали с коротко отрезанными волосами, как пацанов. Приводили прическу буквально к ёжику, за каждое проявление «немальчиковости» били.
Родители пытались меня лечить, по-моему, лет в 15. Они узнали где-то слово «трансвестит», начали меня стыдить, что «трансвеститом быть плохо». Нашли психолога, который на серьёзных щщах мне объяснял, что мне надо быть мужественным, и вообще все мои проблемы заключаются в том, что я не могу быть мужественным, как только стану мужественным, все проблемы в жизни исчезнут.
— Ты говоришь о себе в мужском роде? Какие местоимения тебе комфортнее?
— Мне очень сложно использовать женские местоимения, я практически всегда говорю в мужских. Я думаю, ты слышишь, что ни голос, ни манера речи у меня особо женскими не стали. Даже известный врач Дмитрий Исаев в своё время говорил: «Я не знаю, как тебя классифицировать, потому что ты ровно посередине между мужским и женским находишься».
Я не считаю себя именно женщиной как таковой. В конце концов до меня дошло, что я не могу взять и сделать вид, что я женщина. Для меня это именно «сделать вид», потому что я жёсткий человек.
И внутри я всё равно считаю себя мужчиной. Но для меня женская внешняя репрезентация, она настолько спокойна и правильна, что… Ну, а как может быть еще?
Другие люди обращаются ко мне и так, и так.
— Думала ли ты когда-нибудь о полном медицинском переходе?
— Смотря что считать полным. Если бы мы жили лет через 300, когда можно было бы сделать именно полный переход, наука позволяла бы получить полностью женское тело со всеми органами и системами, то да.
А сейчас мне хватило того, чего мне удалось добиться самостоятельно с помощью экспериментов над собой. Я уже 23 года на терапии.
У меня есть своя грудь, и есть даже опыт кормления своего ребёнка, потому что мне было важно его получить.
— Сколько у тебя детей?
— Я 15 лет вместе со своей женой, у нас двое родных детей.
— Одного из твоих детей выгнали из школы, ссылаясь на твой внешний вид и идентичность. Много ли негатива ты получаешь в связи с женской репрезентацией?
— Нет, у меня по пальцам можно пересчитать негатив. Наоборот! Например, была ситуация, когда меня домогались всякие нацики, присылали в «телегу» всякие грустные картинки. Потом меня сдали следакам, сказали, что я якобы экстремистка вся из себя. И когда коллеги об этом узнали, они спросили: «Куда надо прийти, подписаться, что ты хороший человек, чтобы от тебя отстали?»
Поддержка в коллективе у меня офигительная. За три года работы был только один человек, который пришел в «кадры» с заявлением: «Что это у вас тут такое находится? Я категорически против того, чтобы мы работали вместе». Ему предложили уволиться. Теперь он ходит по струнке и старается со мной не пересекаться.
Переписка Юлии с коллегой, скриншот — собственность собеседницы.
— Нет ли страха, связанного с жизнью в России, потому что законы-то довольно репрессивные?
— Я не знаю, а нужно ли чего-то бояться? Я хожу, например, с детьми к педиатру. По мне видно, что я не традиционный папа: макияж, серьги, грудь, извини за подробности, четвертого размера. При этом педиатр общается со мной абсолютно нормально.
Пару недель назад у меня была какая-то серьезная зараза, мне впервые за несколько лет пришлось вызвать врача на дом. Врач приходит. Детеныш мой встречает, бегает вокруг. Врач говорит, мол, подожди, дай осмотреть маму. Потом спохватывается и говорит: «Извините, меня же вызывали к мужчине!». Я говорю, что это я. Она кивает и просит рассказать, какие андрогены я принимаю, чтобы правильно выписать лечение. И всё.
Меня задерживали в аэропорту. Отводили в комнату, снимали отпечатки, грозно смотрели. Сказали «Мы не можем вас так просто пропустить, вы не очень совпадаете с паспортом». И потом отпустили: «Ну, вы всё-таки пойдите, поменяйте, пожалуйста, паспорт, чтобы мы к вам не приставали».
— То есть тебя не пугает вот этот уровень репрессивности, который у нас есть?
— Меня он напрягает, потому что когда ребенка изгнали из школы — это фактически отыгрались на детях за то, кто я. Я понимаю, что у нас есть куча людей, которых, условно, по должности положено бояться. Но при этом я не вижу ситуации, когда нам нужно кого-то зачем-то бояться. Потому что мы вот такой вот семьей, например, сейчас снимаем квартиру, и арендодатель к нам относится более чем лояльно. У него вообще нет никаких вопросов, ни проблем, ничего, хотите — живите, не хотите — не живите. Все коммуникации абсолютно адекватные.
Мне нужно было в разгар коронавируса менять паспорт. Ни у одного инспектора не возникло никаких проблем или вопросов.
— Как складываются отношения твоих детей со сверстниками? Они зовут тебя папой или мамой?
— Дети в основном называют папа или пама. Когда мы куда-нибудь с ними идём в людное место, а я в платье, я прошу на всю улицу не орать «папа», чтобы не пугать людей.
В остальном проблем не возникает.
Однажды у дочери в классе пошли какие-то разговоры, но она стала играть в правозащитника, активно защищать меня, и в итоге всё кончилось нормально.
— Ты сказала, что у тебя очень поддерживающий коллектив. Чем ты зарабатываешь на жизнь и как сложились отношения с коллегами?
— Я занимаюсь тем, что формирую команды в промышленных организациях, являюсь человеком, который вдохновляет, заботится. Мне очень многие говорили, что встреча со мной меняет жизни тех, кто со мной встречается. Я стараюсь делать всё, чтобы людям вокруг меня было хорошо, спокойно, чтобы они понимали, что они нужны, важны, и так далее. У меня сейчас команда в 60 человек. Вот сейчас мы разговариваем с тобой, а до этого у меня было шесть персональных встреч. Четверги у меня — это священные дни, на которых я по очереди с каждым членом команды разговариваю о том, что ему нужно.
Переписка Юлии с коллегой, скриншот — собственность собеседницы.
— Как ты репрезентуешь себя на работе? Как женщина или как мужчина?
— Самый сложный вопрос. Я хожу в юбке, на шпильках — всё красиво, я очень стараюсь такие образы делать. При этом у меня коллеги…. Я, честно, очень беспокоюсь за их душевное здоровье, потому что они меня называют и Юлей, и Ильёй, и оба местоимения используют. Доходит до того, что на совещаниях одни могут говорить «Юля», другие говорить «Илья», одни говорить «он», другие говорить «она»: и все друг друга точно понимают, о ком говорят.
— Комфортно ли тебе это?— Меня это в восторг приводит! А кто ещё может таким похвастаться, особенно находясь в России?
— В России много гомо- и трансфобии?
— Мне кажется, нет. Просто… Ну, знаешь, хороших людей больше, просто плохие кричат громче.
От организации: Наши исследования положения ЛГБТК+ людей показывают, что ситуация Юлии — скорее исключение, чем правило. Но с согласия Юлии нам захотелось поделиться и ее историей. Кажется, что она дает надежду. Если вы хотите рассказать свою историю, пишите на [email protected]. О дискриминации можно рассказать и в ежегодном опросе.
