28 июня 1969 года — дата, которая ознаменована облавой в одном из подпольных гей-баров Нью-Йорка. Почему подпольных? Потому что в 60-хх гг в разных штатах Америки за однополые отношения были предусмотрены уголовные наказания. Облава закончилась задержанием квир-персон, потасовкой с полицией, закрытием бара и массовыми беспорядками. Событие вызвало настолько широкий общественный резонанс, обсуждение равенства прав и свобод каждого человека, что год спустя, в годовщину беспорядков состоялся первый прайд!
Что такое pride сейчас для квир-персон и людей, не входящих непосредственно в ЛГБТК+ сообщество, но понимающих важность солидарности и необходимости предоставления равных прав и свобод для каждого?
Дело в том, что социальный дискурс, доминирующий в том или ином обществе, во многом формирует представление людей в нем на разные вещи и явления. В психологической практике, на сессиях, специалисты «Выхода» порой сталкиваются с вопросами квир-персон о целесообразности и необходимости какой-либо правозащитной активности. Особенно, о смысле гей-прайдов: «это какая-то сегрегация наоборот, почему устраиваются эти публичные шествия в большей части цивилизованного мира»? Первый ответ очевиден: потому что могут. Если какое-либо событие, явление или конкретная персона, вызывают у нас очень смешанные, яркие или даже остро-«негативные» чувства — это отличной повод обратить внимание на сигнал психики: что же на самом деле она хочет до нас донести этой эмоциональной реакцией? Страх, недостаток информации и личного опыта участия в прайде, внутренняя гомофобия или гипертрофированный нонконформизм как обратная сторона сопротивления? Как видно — поле для размышлений обширно. Если человек, даже сам будучи квир-персоной, не интересуется правозащитными проектами, социально-значимыми для сообщества событиями, значит фокус его интересов направлен на другие точки внимания, цели и задачи и его личное участие, скажем, в гей-прайде не имеет никакого принципиального значения для него самого. Это нейтральное поведение, на которое имеет право любой человек. Не все способны и хотят быть активистами и правозащитниками, поведение человека в обществе ещё и во многом зависит от индивидуальных психологических особенностей. Возможно, для конкретной персоны ещё не пришло время, а может быть именно для этой личности внутренняя революция и трансформация имели настолько ошеломляющий эффект, что сил и возможности вовлекаться в другие социальные вопросы уже не осталось.
Однако в плоскости рассмотрения таких важных социальных явлений, как борьба за права ЛГБТК+ персон, важнее рассматривать не только микро-социальную (конкретно персональную), но и макросоциальную интерпретацию вопроса — а зачем это всё?
Нормы, правила, законы, как и техника безопасности, во многом «пишутся кровью». Без прецедентов не бывает изменения вектора внимания. События, которые непосредственно угрожают безопасности или даже жизни людей, как правило, согласно принципам социальной вовлеченности и базовой эмпатии, вызывают отклик и новый общественный дискурс. Чем больше людей участвуют в дискурсе, даже тех, которых напрямую проблема не касается, тем больше внимания и социального веса этот дискурс приобретает. Так произошло и после событий в манхэттенском баре «Стоунволл инн», после которых публичные обсуждения и споры о правах квир-сообщества навсегда изменили его историю. Важным компонентом является вовлеченность большинства из разных слоев общества, которые в одночасье становятся не просто лояльными, но и поддерживающими, если угодно — оберегающими и защищающими права других — более, на тот момент, уязвленных членов этого общества. Так происходят социальные трансформации, так сами люди инициируют, обосновывают и внедряют изменения. Мерилом важности и нужности участия в подобных дискурсах, актах солидарности или месяцах гордости, служит гуманистический абсолют. Иначе говоря: если мои мысли и действия направлены на помощь, поддержку и защиту другого человека, без перспективы извлечения собственной выгоды, значит — мои убеждения и действия созвучны с непреходящими категориями нравственности, на которых и строится наш мир.
А ещё одним из важнейших эффектов прайдов является фактор присутствия. Когда мы смотрим шествие не в сети или на экране, а непосредственно участвуем в нем. Так вспоминает свой первый прайд персона, которая много лет занимается правозащитной деятельностью, но впервые оказавшись на прайде, чутко подмечает не только события, но и изменения внутреннего состояния человека, погруженного в принимающую среду:
«На своем первом прайде я побывал в 2018 году в Стокгольме. Это была наша с мужем туристическая поездка к друзьям. Я помню как вчера тот солнечный субботний день.
Наши друзья (классическая гетеро-семья с ребенком) предложили нам сразу вместе не стоять как зрители, а пойти в первых группах колонны. Как и в большинстве городов, прайд открывали тогда колонна лесбиянок на мотоциклах, потом ещё какая-то группа, и сразу за ними шла колонна людей, у которых были заклеены рты черным скотчем, в знак поддержки тех, кто не может в своей стране выйти с прайдом и вынужден молчать. Мы пошли с этой группой молчащих людей. Не было музыки и танцев, не было лозунгов — все шли молча. Мы зашли в эту колонну, я взял своего мужа за руку и начал плакать. Я плакал примерно полчаса без остановки. Мы шли по большим улицам города, который очень напоминал мне по архитектуре Питер. Весь длинный путь колонну прайда встречали множество людей, они махали нам, улыбались нам, аплодировали нам. До этого я даже представить себе не мог, что в мире существует такое количество людей, готовых поддержать квир-персон. Это были тысячи людей, таких разных на огромном городском празднике. Там было десятки тысяч людей, которые веселились и наслаждались жизнью и возможностью любить и быть принятыми.
До своего первого прайда я верил в нарратив — Прайды в России не нужны. Это всё для каких-то извращенцев. Зачем выпячивать, сиди дома спокойно, ведь в твою постель никто не лезет. Не выгляди вызывающе и всё будет норм.
Но этот первый прайд поделил мою жизнь на до и после. Только побывав в атмосфере принятия и открытости, только тогда, почувствовав самостоятельно, я понял, зачем это нужно. Я только в тот момент осознал уровень своей внутренней гомофобии. Тогда я вернулся домой в Россию другим человеком. Только тогда я понял, в какой гомофобной стране я жил, и что я больше не согласен смиряться с этим в своей жизни.
После я бывал и на других прайдах, например, в Таллине, Вильнюсе, Вене и Барселоне. И это всё очень разные события. Эти города контрастны и с разным уровнем принятия квир-сообщества. Поэтому везде разный формат и посыл. Везде разные лозунги и настроения. Где-то было много политики, где-то той самой токсичной гей-маскулинности (как в Барселоне). Но, несмотря на разницу представлений разных стран и городов, мы, квир-люди, заслуживаем быть услышанными и видимыми. Я бы был счастлив, если бы в нашем мире квирность воспринималась как часть нормы, и прайды были бы не нужны. Но пока это не так. Пока в мире множество мест, где квир-принадлежность может нести риски для жизни. И пока это так, я буду выходить там, где это возможно, и идти за тех людей, которые не могут в своей стране быть открытыми».
Вот так можно прочувствовать всю глубину принятия, солидарности и тепла людей рядом.
В первую очередь, именно для внутренних изменений человека, его образа мысли и существуют такие события.
И целый июнь каждого года, когда по всему миру проходят прайды, люди не только радуются свободам, но вспоминают тех, кто погиб в борьбе за это единение, солидарность и право быть собой, — важно помнить, что между гордостью и гордыней — целая пропасть.
Гордыня прячется внутри, в замкнутом пространстве самодовольства и бескомпромиссности, гордость же — всегда имеет движение наружу, распространяясь на тех, кому сейчас нужна помощь и поддержка, замечая успехи и достижения, радуясь и поощряя каждого в том, что получилось, и восхищаясь тем, какой путь пришлось пройти.
И если сообществу удалось не только не испугаться, не раствориться и спрятаться, но и получить равные социальные права — так неужели это не стоит того, чтобы хотя бы раз в году позволить себе гордиться?
