Варе 34 года, из них 25 она считала себя гетеросексуальной, пока не познакомилась в интернете с Машей из Украины (Имена изменены. — Прим. ред.). Девушки прожили вместе 4 года, до февраля 2022. Сейчас их разделяет расстояние: Варя живет у мамы в Татарстане со стаей хорьков и работает журналисткой, а Маша уехала в Европу. Как живется без отношений, что поддерживает в меняющемся мире, и какую роль играет в этом работа — в нашей беседе.

— Как ты пришла в журналистику?

— Я хотела бороться с несправедливостью, ха-ха. Во втором классе меня одноклассник спросил, «А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Я говорю, писателем. «Но они много пьют. Может тогда журналистом?» Я тогда подумала, действительно! В третьем классе мы выпускали свою газету, сами печатали, сами распространяли по школе тираж — 999 экземпляров. К 11 классу я осталась полна решимости и подавала документы только на журналистику, а работать по специальности начала уже после переезда в Москву (из Татарстана. — Прим. ред.). Я пришла работать в газету на очень маленькую зарплату и рабский труд, но постепенно внутри этой редакции росла. Мне не нравилось, что это была провластная редакция, но казалось, что если писать о важных проблемах в провластном издании, то больше людей о них узнает. Эта дилемма некоторое время передо мной стояла, а потом я увидела, как изменился материал об аресте Навального с того момента, как я его читала в рукописи, и до момента выпуска, и я ушла.

Работала потом в Ведомостях, в нескольких независимых медиа, но оставаясь в России делать это стало все сложнее. Сейчас я работаю в издании, которое специализируется чисто на фондовых рынках. В нем нет новостей, ничего, кроме акций, бирж, котировок валют. И плюс для души стараюсь брать что нибудь социально значимое. 

— А где ты сейчас и как дела?

— Я у мамы в небольшом городе в Татарстане. Когда у меня совсем едет кукуха от депрессии, я приезжаю сюда, как в рехаб. Я родилась и выросла тут, универ заканчивала в Казани, а потом 12 лет прожила в Москве, куда и планирую вернуться, когда восстановлюсь.

— Значит, твои первые отношения начались здесь же?

— Да, где то в моих последних классах школы, в 10-11. Этот был мальчик на год старше. Это были первые серьезные отношения, и они долго продолжались. И видимо под его влиянием у меня был период гомофобии. Он вообще заигрывал с правой культурой, неонацизмом, равноверием…

— Что такое равноверие?

— Какая-то форма язычества. Я думаю, у меня своих взглядов тогда еще не было, и я попала под его влияние. И у меня был период какой-то ярой гомофобии, но она не выражалась в том, что, знаешь, я прямо вступала в какие-то гомофобные движения. Но я открыто выражала неприязнь. Я помню, был мальчик в Интернете, он был гей, и мы хорошо общались, но при этом ему все время говорила: «Знаешь, ориентация твоя, ну, такое». 

Потом я поняла, что это все херня какая-то. Нельзя людей ни по какому признаку дискриминировать. Какая разница, как ты к этому относишься? Всё, что происходит между двумя людьми, которые находятся в полном психическом здоровье, оба являются совершеннолетними, совершают по обоюдному желанию — всё, что в рамках этих признаков, нормально. Видимо, у меня просто стало формироваться собственное мировоззрение. Поздновато, конечно. 

Ой, сейчас вспомнила: я была маленькая, лет 5-7, и смотрела передачу, «Маска», что ли, она называлась. И там в каком-то эпизоде под маской была женщина, которая любила женщину. Я подошла к маме спросить, как это так. Мама ответила, что так бывает. Я не очень поняла, что это возможно. И надолго отложила эту мысль. Так что да, в первых отношениях я считала себя 100% гетеро, и так считала до 24 или до 25 лет. 

— А что случилось в 25?

— Я познакомилась на анимешном форуме с девочкой из Украины, Машей. Мы стали общаться, хотя я понятия не имела, как она выглядит, и в какой-то момент я поняла, что у меня есть к этому человеку чувства. Это было немного странно, но не конец света, и в итоге я призналась, что она мне нравится. Она мне тоже призналась. Потом она приезжала в гости, мы переспали, обсудили перспективы отношений, и я сказала, что отношения на расстоянии — это точно не для меня. Потом я съездила в Киев, потом мы какое-то время друг к другу ездили, а потом она переехала в Москву, и мы четыре года прожили вместе. Вот. 

— А что значит «понятия не имела, как она выглядит»? Когда ты узнала, как она выглядит? 

— На форуме, где мы познакомились, мы играли за аниме-персонажей, для этого не надо знать, как кто выглядит. А перед первой встречей она скинула мне свою фотку, чтоб я могла ее узнать на вокзале. В конечном итоге чисто внешне она оказалась совершенно не в моем вкусе. У меня есть определенный вкус на девушек, Маша — вообще не тот типаж. Но это оказалось абсолютно не важно, потому что она — максимально комфортная партнерка, которая всегда уважает твое личное пространство и изучает твои привычки, а это гораздо важнее.

— За время этих отношений ты чувствовала какое-то общественное давление? В семье, на работе, на улице?

— Скажем так, я никогда супер не афишировала свою ориентацию, но и не скрывала. В целом мои родители были в курсе, что я встречалась с девушкой. Это было для них неожиданно, они были не в восторге, но из семьи меня не выгнали. Просто было какое-то непонимание, бытовые вопросы из серии «а как же внуки».

Со стороны незнакомых людей я словила какой-то странный хейт только в одной ситуации, причём я была просто с подругой в магазине. Мы стояли около какого-то стенда и обсуждали, что купить домой. Ничто не предвещало. И просто какой-то в жопу пьяный мужик сказал, что мы — «ёбаные лезбухи». 

Я могу на улице сказать парню, который хочет со мной познакомиться, что мне девушки больше нравятся. Это скорее, конечно, способ отвязаться, но я никогда, отвечая так, не встречала какого-то хейта, я скорее встречала интерес. Типа, а расскажи, как это, а давно ли вы встречаетесь. Начальница на работе была в курсе, а она женщина совершенно традиционных ценностей. В какой-то момент она меня спросила по поводу отношений, а я ей честно ответила. Она тоже нормально восприняла. Не было такого, что кто-то тыкал в меня пальцем или неадекватно воспринимал. Как будто бы это больше в области пропаганды, нежели в обычной жизни. То есть я прекрасно знаю трешовые истории. И да, они есть. Не хочу обесценивать. Но со мной их не случалось.

— Тебе чего-то не хватало в этих отношениях?

— Больше всего — возможности узаконить их, юридических моментов, потому что, например, если я помру, я не могу оставить всё, условно говоря, своей жене, потому что мы не можем пожениться. Или если мы бы решили с Машей создать семью и завести ребёнка, если со мной что-то случится, я бы хотела, чтобы мой ребёнок остался с моим партнёром. Ну, неважно, какого пола партнёр. Но в случае, если твой партнёр — женщина, при том, что ты сама женщина, это не вариант в России. Вернее, очень трудноосуществимый и полулегальный вариант. 

— Почему вы с Машей расстались?

— 24 февраля 2022 года я не спала, скроллила ленту, и в ней начали появляться сообщения о бомбардировках. Я четко понимаю, что это, наверное, последний спокойный день, и не знаю, будить Машу, которая рядом спит, или нет. Тут стали бомбить ее родной город, и я стала ее будить. Она на меня смотрят как на дуру, ничего не понимает. Я показываю ей ленту, вот это все. Она пошла сразу родственникам звонить. И месяца через два мы заставили ее уехать, потому что показалось для украинки небезопасно оставаться. Оно и было небезопасно. Она уехала к своим родственникам в Ирландию и до сих пор там. 

— Ты понимала, что теряешь, «заставляя» ее уехать?

— Я плакала потом, когда она уехала и я осталась одна. Я просто такой человек, который наедине с собой может порыдать, а так — нет. Но при этом, естественно, безопасность важнее всего этого. Я четко понимаю, и тогда понимала, что уже не будет той точки, в которой мы будем вместе, потому что Маше жить в России это тупо небезопасно, учитывая наши законы. А я всегда хотела максимально сколько возможно оставаться в России, столько и оставаться. Потому что это же моя страна. 

— Как ты с тех пор?

— Мне грустно, что так произошло: это были хорошие отношения и близкий человек, он и сейчас близкий. Но тут есть такой момент: я в журналистику очень осознанно пошла. И между всем, чем угодно, и вот этим моральным долгом я всегда буду выбирать моральный долг. Поэтому для меня не стояло этого вопроса, я прекрасно знала, что вот такой выбор я и сделаю. И в принципе на настоящий момент я понимаю, что отношения — это не моё.

— Как в твою жизнь пришли звери? (У героини — три хорька. — Прим. ред.).

— Я всегда была довольно суицидальным ребенком. Потом стала суицидальным подростком и суицидальным взрослым. Возможно, я начиталась не того или слишком рано. И годам к 10 у меня уже была в голове мысль, что прав был Лев Николаевич: абсолютная гармония — это смерть. Я всегда очень много думала о смерти и в какой-то момент депрессии я поняла, что я не просто часто думаю об этом, я уже как бы ищу способы это сделать. И я поняла, что это не ОК. Удивительно, что мне в тот момент как бы был проблеск, что это ОК. Ты же в таком состоянии вроде бы не трезво оцениваешь ситуацию. Но нет, ты понимаешь, что это не совсем норма. И я подумала, что наверное лучшим решением будет взять на себя ответственность — завести животное. Я завела хорька. И в тот год, могу честно сказать, он во многом вытянул мою психику и стал основной причиной, почему я тогда не выпилилась. 

А остальные двое зверей у меня появились довольно случайно, один на передержку приехал и остался, а второго друзья принесли.

— Тебе не одиноко?

— Нет. Наличие хорошего или плохого партнера никогда не делало мне хорошо или плохо само по себе, я не чувствую потребности в отношениях в целом. Если когда-нибудь у меня будет семья, мне будет нормально. Если у меня никогда не будет семьи, я себя тоже совершенно нормально буду чувствовать. Но ОК ли мне? Нет, мне не ОК.

Это вообще никак не связано с наличием или отсутствием партнера. Это связано с конкретными людьми, которые отбирают у нас страну. 

— А работа тебя поддерживает?

— Я всегда любила писать больше всего в жизни, журналистика — это базис, на котором формируется моя личность. И как будто бы, знаешь, я всегда думала, что если я не журналист — мне и жизнь-то не очень нужна.